От матери Дэвиду достался римский профиль, вкус к макаронам и почтительное отношение к Пресвятой Деве Марии. От отца - навыки овцеводства. К Деве Марии Дэвид обращался по-итальянски, как мать, к людям и овцам – по-английски, как отец.

В двадцать один год Дэвид окончил колледж. Маленький мирок родительской фермы с ежевечерними этюдами в четыре руки и сезонными стрижками овец стал ему тесен. С австралийским паспортом, дипломом преподавателя английского языка и куском дорожной баранины в тесте Дэвид отправился в поход на Европу. ( Отчасти итальянец в отчасти Риме или мальчик со скрепками )

Мы не возражаем, и Ш. закуривает. Его трубка добродушно пыхает вишневым табачком, тепло подсвечивая ладонь. Трубка ему очень идет. Ш. – человек-печка, человек-камин. Вокруг него естественным образом распространяется облако душевного тепла. Его теплоотдача так высока, что Ш. кажется крупным человеком. При небольшом росте Ш. необычайно широкоплеч. Он рыжий. Никакого клыка у него нет (и прочей безоразности). На умном его лице живут большие, ясные, оранжевого цвета глаза.

Ш. работает ангелом. Ангелом смерти. К ней он готовит безнадежно больных детей, и к потере готовит их родителей. Он клинический психолог в онкологической детской клинике.

Над подсвеченной тусклыми лампами шапкой волос мне кажется нимб.

Коричневый квадрат пыльного плаца. В центре простоволосая девушка в васильковом платье. Она смотрит вверх - прямо в камеру - ясными крапчатыми, как яйца дрозда, глазами. Ее русые волосы летят по ветру, платье хлопает и раскручивается кругом от бедер, как в суфийском танце. Вся она видна, как мишень: яблочко лица, русый веер волос, васильковое "молоко".

Камера смещается в верх и в сторону. Плац - тюремный двор с пулеметными вышками. Фигуру девушки перечеркивает колючая проволока. Стилизованный росчерк: Любимая, ты навсегда заключена в моем сердце!

Л-чка:

Я тоже ходил в Дом Пионеров. Из-за этого пункта моей биографии, кстати, моего друга бросила девушка. Не нужен, говорит, ей парень с такими ебанутыми друзьями. Да, все занимались. Но я ходил в кружок Юных... этих... Нет, натуралисты у нас тоже были - в смежной комнате. В кружок Юных чучельников. Что ты смеешься? Я серьезно. Таксидермист называется? Нда, ну в общем, ходил я в кружок Юных таксидермистов.

Откуда? Ну, бабушки там... Васенька, Васенька мой! Да-да, именно, чтоб «как живой».

Недолго. Там было такое дурацкое правило, каждый должен был принести своего, ну, этого... Хуже всего было, когда приносили аквариумных рыбок.

Надо же было о чем-то с ней говорить? Пока он - там, говорит, погуляй с ней. Ну, я и... Что ты смеешься? Он ее, между прочим, до сих пор любит.

А давай напишем сценарий? Папа – таксидермист, а мама... Нет. Это банально. Мама... давай, мама - водитель мотовоза?! Я ебанутый?!

Я отмечаю людей на общей фотографии. Все-все-все на зеленой, залитой солнцем лужайке. Кто-то присел на корточки, кто-то валяется, закусив травинку... Вот, в центре кадра А.Ц. - скрестила ноги по-турецки и щуриться против солнца. Вот, С.Т. смотрит из-под руки, закрываясь от яркого света, а А-л. курит, по обыкновению зажав сигарету между большим и указательным, огоньком в ладонь. Л-чка как всегда чуть в стороне, будто бы и не со всеми, а так, совершенно независимо сам, один, а остальные к нему пристроились. О! Че тоже здесь. И эта, и тот... И все. Все - здесь. Совсем родные и малознакомые, но так нужные совсем родным, что мне тоже - пусть. Пусть все. Хорошо, когда все.

Имена я не пишу. В белом хрустком конверте у меня заготовлены тонкие проволочные профили с именами и фамилиями. Я аккуратно снимаю с них тонкую пленку и клею прямо на фото. Дело не простое, поверх людей клеить не хочется, а народ расположился кучно, приходится выискивать зеленые полосочки травяной пустоты, и укладывать надпись в них.

Вытаскиваю очередной профиль, читаю имя. Не. Лишний. Нет тебя на фото. Отложенный профиль звякает о стекло столешницы, и этот тихий звук резонирует во мне пронзительно: но ты же был! Ты был там. Ты же был - тогда. Тут же - ВСЕ. Вот, здесь пустое место на лужайке. Точно, ты же сидел - здесь. Нет, точнее полулежал, приподнявшись на локте, и улыбался объективу и солнышку так, как ты умеешь, когда всем доволен. Как же так? Почему же на этом месте брешь, травяное пятно?

Я опрокидываю конверт, проволочки выбивают по стеклу хрустальную дробь.

Лишний. Лишний. Лишний. Нет на фото. Нет на фото. Нет... Всюду зияют зеленые раны...

Где же вы все?!

Ты когда-нибудь видела Москву с высоты полета птичьих стай?
(Браво «Выше всех»)

Мне вот пеняют, что я неюзерфрендово пишу: потому что все истории я пишу многими буквами, а любой нормальный френд дальше ката не читает. Драгоценные мои, все для вас: эту сказку начинаем с морали, что бы сразу все. Как меня учил мой любимый папочка, с трудом выцарапав меня с высоты второго этажа из развилки двух берез, где я висела из последних сил на поперечном шпагате и уже свила гнездо от безысходности: прежде, чем сунуть голову в петлю, проверь, что сможешь ее оттуда высунуть.

В последствии я многократно закрепила эту мудрость на практике, изобретательно ставя себя в разнообразные безвыходности. Тех, кто в отличии от меня, предпочитает учиться на чужих ошибках, прошу пожаловать под кат, а тем кто предпочитает получать удовольствие от чтения, рекомендую чудесную сказку Д. Лорда Сокровища Гиббелинов. Там тоже чувак ломанулся за сокровищами, и только по колено в изумрудах смекнул, что процессы выхода в его системе не продуманы.

( Стражная история )

Все светские беседы начинаются одинаково:
- Откуда вы приехали?
- Чем занимаетесь?
- А теперь о погоде
- Как вам местный климат?

Такое себе ритуальное обнюхивание с заходом на «общие» темы.
Меня местный климат волнует мало: он слишком ненавязчив, чтобы вызывать сильные чувства. Ни убийственной жары, ни трескучих морозов, умеренная влажность. Но длина светового дня сводит меня с ума. Здесь карликовые дни, рассыпанные по всему году горстью никелированных монеток, и удлиненные, словно смирительные рубашки, ночи: модель поставляется в черном и белом, по сезону. На мой вкус, так черная элегантнее -депрессивная (пере)носится легче, чем белая-романтическая.

( Лирическое наступление )


Белые ночи сводят с ума, чувство времени пропадает: на улице всегда одинаково светло (ну, или темно) и людно (т.е. практически никого). Просыпаешься с песком в глазах и звенящей головой. В первое лето я чуть не сдвинулась: в течении месяца каждой солнечной ночью мне снилось, что я просыпаюсь и засыпаю все в той же комнате. Иногда я там лежала одна на кровати, глядя в потолок до тех пор, пока проснувшись, не открывала глаз; иногда комната наполнялась какими-то людьми и... нелюдьми, мы вели чинные беседы, пили чай вприкуску, читали вслух; однажды подралась с домовым; оделась, ушла на работу, вернулась, проснулась, пообщалась с соседкой, проснулась снова, вспомнила, что соседка уехала на каникулы, проснулась окончательно... А лучики солнца продолжали счищать с луковицы мира слой за слоем, и я поняла, что наверное однажды не проснусь или проснусь окончательно где-то в совсем другом слое... Наверное так оно и случилось...

В этом мае, поняв, что год снова поворачивается ко мне своей белой жопой стороной, я бросилась искать средства спасения и оч.умело сшила себе защитную спец-одежду, предохраняющую от непроизвольного выхода в открытый космос:

( заценить костюм )

А солнечные ночи закончились, они всегда заканчиваются...

В буддизме есть понятие небытия – Му. Му – это то небытие, которое и помыслить невозможно, по крайней мере тем, кто еще ни разу не умирал. Там ничего нет. Абсолютно ничего, поэтому оно невыразимо. Туда отправляются те, кто уже перестал быть, но еще не явился в новой реинкарнации. 

...
Как ни мала душа умершего, и как ни сложно ее помыслить, это все же – что-то, потому что это можно хоть как-то помыслить и выразить (ну, в словах же получилось?). А значит небытие Му пополняется этим чем-то. Но если в небытие проникают эти крупицы бытия, значит для равновесия крупицы небытия должны проникать в бытие. Необходим механизм восстанавливающий равновесие. Эту миссию выполняют коровы, не даром они священны у некоторых народов. Время от времени они вскидывают головы и провозглашают небытие в бытии. :]

Девушки! Женщины! Гражданки!

Нет узам зависимости от мужчины! Прав достойна каждая женщина! Настало время взять уже в свои руки кормило
автомобиля.

Сдав кандидатский минимум я сказала, фсееее: следующий и последний экзамен - на права. С тех пор я годами выдерживала разнообразные экзамены на дубовых скамьях столетних аудиторий, в стеклянных классах современных зданий, я уже скисла, а правовой вопрос не решался. Вчера с этим было покончено.
Теперь я могу - о, теперь я могу все!
ВСЕ.
У меня на это есть - права.

( Оборзение открывшихся горизонтов )

Когда я пришла туда, то мало понимала, что происходит. Вообще не очень-то понимала, в чем заключаются мои обязанности. Работа была посменной. Не считалась, а именно была. Смены формировались из ровесников или около того, но все наличествующие смены работали одновременно. У разных смен были разные уровни допуска, согласно уровню осознания. Про осознание – это я потом поняла, с ростом осознания. Вот, когда младшая смена приходит, они ничего не знают вообще. Но постепенно начинают врубаться, и тогда их допускают на следующий уровень. Собственно, с какого-то уровня я и поняла, что работа в том и заключается, чтобы наращивать осознание – индивидуальное и вообще, и переходить на следующий уровень допуска. Смен было около четырех-пяти, иногда люди переходили из одной смены в другую. Обычно продвигались вверх, почти никогда вниз, это происходило как-то само собой: освобождались места, происходили кадровые перестановки...

Люди из старшей смены ходили на вахты, и однажды больше не возвращались к обычной работе, но нас, молодежь, в это не очень-то посвящали. Вроде бы их переводили на повышение, а может и на пенсию. Вообще все, что касалось вахты, было не ясно. Совсем новички и не в курсе были, что она существует, только и замечали, что старшие иногда куда-то уходят. Я как-то не очень вникала. По началу, когда только узнала, что есть эта тайная дверь, то хотелось поглядеть, что за ней. А потом уже как-то пропал интерес: рано, так рано. Иногда только кто-то из старших говорил «мне пора» и уходил насовсем. Я знала, что дверь есть, а что там, куда, зачем?

***
Мой уровень поднялся настолько, что я могу подойти вплотную к двери, и она открывается. Я вижу, как мои старшие раз за разом уходят сквозь нее в неизвестность. Когда-то мне казалось, что они спокойны, потому что знают все. Теперь я вижу, что они знают лишь не многим более моего, и то, что казалось мне спокойствием, отчаяние перед неизбежным.

Их вахты все чаще, однажды они не вернутся. За дверью – преисподня. Они не могут не идти. Они возвращаются оттуда седыми, и потому, что я вижу в проеме, я могу реконструировать тот ад, в который превращается их жизнь в ожидании новой вахты. Одни идут между гейзерами и потоками лавы, другие среди вмороженных в лед демонов. Их осознание выше моего. Наверное, они видят что-то, чего не вижу я. Но их уровень больше не растет: ужас преисподней сковывает их рост, их развитие кончилось.

Возможно, вся эта жизнь была только одним уровнем доступа, и чтобы перейти на следующий, нам, сталкерам, нужно пройти преисподню насквозь. Не думаю, что это удается всем. Просто однажды сталкер уходит за точку невозврата, а находит ли он другой выход, я не знаю. Новичкам мы не говорим: не поймут, зачем пугать? Да и какой у них выбор?

Благодаря перестановкам (нет, они не в моей власти), я то приближаюсь к двери, то отдаляюсь от нее. Моя преисподня еще не родилась. Но однажды старики не вернуться, и начнется моя вахта. Я знаю.

Женщина в оливковом платье, с лицом строгим и изможденным, как олива, захватила смычком тонкую Арху, пальцами властно держала длинную шею. Арху в смычковых объятиях заговорила то терзаясь нещадно, то томно млея. Женщина тянула из самого нутра, из чрева Арху, тягучие, печальные ноты, а Арху пела, не жалясь, о всем что женщина знала, о ее мечтах и страхах, любовях, заботах, но когда рука смычок опустила, в тишине прозвучало, о скольком она умолчала.









Ходили с А. на представление китайского театра из Нью-Йорка. Спектакль ожиданно красочный и хорошо поставленный, с ожиданным антикоммунистическим мессаджем. Завлекательные видео и фото можно посмотреть на их страничке.
После спектакля познакомилась с диссиденткой, 11 лет назад уехавшей из Китая в Ирландию. Пригласила ее завтра на кофе.

Арху, арху была прекрасна. :) Я так старалась удержать в памяти это впечатление, что оно вытеснило весь остальной спектакль: и друмы, и гуттаперчевый кордебалет, и струящиеся по воздуху ткани.

Болото сплошь поросло осокой.
Если вытянуть осочную верхушку, то на конце жесткого пучка листьев обнаружится около сантиметра нежной сладковатой мякоти. Не то, чтобы она была вкусна, не то, чтобы хотелось есть. Но вот, режа пальцы, я снова и снова вытягиваю верхушки жесткой травы, чтобы откусить желтоватый кусочек с травянистым привкусом. И всегда, увлекшись, откусываю слишком близко к зеленым листьям, и острые края травы ранят уголки губ. Я слизываю кровь, и снова вытягиваю очередной пучок, чтобы снова обрезаться ради сомнительной сласти.

Вот то же и ты, мой ангел...

В то время, когда финские девушки делают мужчинам предложения (см. пост от 19 февраля), я сделала нечто зеркальное. Сегодня я отказала семи мужчинам. Удовольствия, признаться, никакого. Впрочем, совесть меня тоже не мучает: я не водила их за нос и не пудрила мозги. Я обещала подумать условленное время и по его истечению честно ответила:
( Read more... )

Самые классные вечеринки проходили у Лилечки дома. Ее героические родители отбывали на дачу, мужественно отставляя свою шикарную квартиру в распоряжение пары десятков двадцатилетних долбоскребов. Лилечка - образцовая хозяйка - к подготовке мероприятий относилась со всей серьезностью: меню и сценарий составлялись заранее, но все всегда заканчивалось хорошо.

На четвертом, кажется, курсе Лилечка собрала нас, едва оживших после Татьяниного дня девочек, и сурово объявила, что мы срочно должны устроить мальчикам праздник. Мы сосредоточенно покивали, после чего я, как самая несознательная, озвучила общий вопрос: а с чего бы?

- Ну как же, - сказала Лилечка, - День Защитника Отечества.
- Его перенесли на январь??!!
- Нет, - холодно ответила Лилечка, - но, между прочим, у нас отсталось меньше месяца.

( Как мы отмечали 23 февраля )

Мужчины, с прошедшим праздником! :)

в начало серии

предыдущая часть

Третий этап



Следующий этап – салочки с ветром.
Рано утром вы завтракаете в радостном предвкушении чудесного катания, наблюдая в окно, как свежий ветерок ерошит ветки над водой и пробегает по верхушкам берез. Покончив с едой, вы приходите на берег, разворачиваете парус и во всю готовитесь к спуску на воду.

( Дальше )

в начало серии

предыдущая часть



Второй этап



Обретя остойчивость, вы обнаруживаете, что, оказывается, на доске можно стоять, по ней даже можно немножко ходить и при этом находиться над водой одновременно с парусом.

День начинается с того, что вместе с другими серфингистами вы плавно выходите из бухты. Вы уже знаете слово «фордак» (фордвинд – ветер в спину, парус развернут перпендикулярно ветру), и умеете им ходить, что несомненно уравнивает вас в правах с морскими волками, пересекшими экватор. Самое важное на этом этапе
( Дальше )

в начало серии

Этап первый

В начале было Слово.

(Книга Бытия)

 

Первый этап хождения под парусом заключается в том, что вы постоянно пытаетесь из-под него (паруса, а не этапа) выплыть. Впервые испытанное ощущение полета захватывает вас неожиданно, врасплох, и заканчивается ударом о воду, которая немедлено заполняет весь ваш мир: и внутренний, и внешний... Когда удается очистить от воды верхнюю часть внешнего мира, и слегка отплеваться от ее избытка во внутреннем, вы произносите Слово. Произносите вы его смачно, с выражением и очень убедительно. Это самое грубое слово, которое вы знаете. Заслушав это мнение, виндсерф мстительно и метко лупит вас мачтой по бестолковке.
 

( Read more... )

Предисловие

Когда я думаю о ком-нибудь, то перед глазами всплывает «моментальный снимок» - однажды запечатленный образ, раз и навсегда закрепившийся за человеком. (Не бойтесь, я помню вас красивыми :) )

Два кадра «найди десять отличий»:
Кадр 1: песчаный пляж, мужчина. Красно-белый парус.
Кадр 2: песчаный пляж, женщина. Желто-белый парус.
( Дальше )

В Греции есть все.
Все, что я хотела увидеть, когда в детстве, лежа на животе на полу своей комнаты, читала даррелловские легенды и мифы об острове Корфу и куновские зарисовки из жизни гаргон, кентавров, гидр и прочих представителей увлекательного животного мира Древней Греции.